Всё началось с того, что мне случайно на просторах интернета попались сканы двух первых томов советского восьмитомного собрания сочинений Анатолия Фёдоровича Кони (далее — А. Ф.). Ничего особо не ожидая, я начал читать… и провалился в них
с головой. Тогда я купил бумажный восьмитомник, запоем прочёл его, затем купил последний прижизненный сборник судебных речей, изданный в 1905 году, одолел и его, а затем понял, что всё, что я прочёл — это настолько интересно, необычно и полезно, что об этом стоит написать.

В чём ценность творческого наследия А. Ф. и зачем современному юристу сейчас, в 2026 году, его изучать? Мой ответ такой: жизнь и творчество А. Ф. — это идеальный пример для подражания (ролевая модель, если угодно) для умного юриста с твёрдыми нравственными принципами и ясными целями в жизни. Дело здесь в том, что кроме А. Ф. таких примеров у нас в России для юристов просто не существует. Для адвокатов, работающих в области гражданского права, есть Давид Петрович Ватман. Но это слишком нишевая сфера, для всех он не подходит. Кроме того, такой пример нужен не всем, а только тем, кто хочет стать не просто юристом, но первоклассным профессионалом в своём деле. А. Ф., на мой взгляд, для этого идеально подходит. Это образец юриста с высоким уровнем общей культуры и уважительным отношением к праву.
В современном мире большинство российских юристов ни того, ни другого не имеют, впрочем, ни в том и ни в другом они и не нуждаются. А. Ф. — для тех, кто нуждается.

Почему именно А. Ф.? В нём произошло уникальное совпадение личных качеств и жизненных обстоятельств, которые после него повторить ещё никому пока не удалось:

1. Высочайший профессионализм, благодаря которому он получил признание в интеллектуальных сферах тогдашнего общества, безупречную репутацию и высокий моральный авторитет.

2. Твёрдые нравственные принципы, следование которым, с одной стороны, часто приводило к острым личным и профессиональным конфликтам
с окружающими людьми, но, с другой стороны, давало А. Ф. повод писать о них в мемуарах, представляя их как поучительные, смешные, грустные, а порой трагические истории.

3. Литературный талант в сочетании с острой памятью и трудоспособностью. На отвлечённые профессиональные юридические темы А. Ф., как ни странно, писал не так уж и много — собственно теоретические работы в его восьмитомнике занимают всего лишь один том. Большая часть его литературного наследия — это воспоминания, судебные речи, включая кассационные заключения, и личная переписка.

4. Высочайший уровень эмпатии, отсутствие профессиональной деформации и выгорания. Это при том, что он долго прожил — 83 года; на протяжении почти всей своей жизни, кроме её финального отрезка с 1917 по 1927 годы, занимал высокие государственные должности, в том числе связанные с работой в суде, вплоть до обер-прокурора уголовного департамента Сената, а на протяжении большей части своей жизни в переписке постоянно жаловался на усталость и плохое здоровье.

У меня нет цели сделать полноценное исследования творчества и биографии А. Ф.
Я напишу только о том, что мне в них понравилось и показалось наиболее интересным.

Цитаты привожу по изданиям, стоящим дома у меня на книжной полке:
1. Кони А. Ф. Собрание сочинений в 8 томах. М. «Юридическая литература», 1966−1969. (числа в скобках: первое — номер тома, вторая — номер страницы).
2. Кони А. Ф. Судебные речи. Издание 4-е. СПБ. 1905. (в скобках слова «Судебные речи» и номер страницы).

1. Отношение к А. Ф. в советское время

На моей памяти А. Ф. — это единственный дореволюционный юрист и общественный деятель, который в советское время удостоился выпуска восьмитомного собрания сочинений. Почему его издали? Я думаю, совпали две причины: идеологическая и творческая. Идеологическая в том, что в творчестве А. Ф. есть много критики действительно имевших место многочисленных российских безобразий, происходивших до 1917 года, много отрицательных характеристик высших чиновников, много критики правительственных реформ конца 19 — начала 20 веков. Сказалось и то, что А. Ф. был председательствующим судьёй по делу первой и единственной оправданной присяжными революционерки Веры Засулич, впоследствии видного деятеля марксистского рабочего движения. Творческая причина состоит в очень высоком научном и литературном уровне его трудов, в том числе судебных речей, а также в большой исторической и культурной ценности мемуаров.

Репутация А. Ф. признавалась даже в сталинское время. В детективе «Дело № 306» Матвея Ройзмана, написанного в 1950 году, главный герой (следователь) поучает молодого коллегу пространной цитатой А. Ф. о сути косвенного доказывания из книги «На жизненном пути».

Как можно видеть из вступительных статей, открывающих каждый том советского собрания сочинений задача советской пропаганды была в том, что бы показать две вещи: (1) царское правительство всячески притесняло А. Ф. и (2) А. Ф. принял Октябрьскую революцию 1917 года, не эмигрировал, до конца своих дней служил советской власти чтением лекций, получал пенсию и благополучно прожил до 83 лет.

Оба тезиса действительности не соответствуют.

Что касается отношений А. Ф. с высшей властью, то он никогда не был её противником. В рабочем кабинете А. Ф. всегда висел портрет матери, ниже — Александра II (1, 461). В одном из своих писем «для настоящего состояния русского общества» А. Ф. признал самодержавие «лучшей формой правления» (8, 99−100). В другом письме, упоминая Александра II, А. Ф. посылает проклятья «злодеям, сократившим его дни» (8, 99−100), а произошедшую 1.03.1887 попытку покушения на Александра III называет «постыдным, мерзким и мрачным делом» (8, 91).

Авторы предисловия к первому тому собрания сочинений А.Ф. пишут: «Дело В. Засулич повлекло должностные перемещения А. Ф. Кони. В течение нескольких лет он был председателем гражданского департамента Петербургской судебной палаты. Но опала и нападки реакционной печати не сломили Кони» (1, 14). Ничего себе «опала»! Это всё равно, как если бы председателя одного из современных районных судов
г. Санкт-Петербурга наказали переводом на должность заместителя председателя судебной коллегии по гражданским делам Санкт-Петербургского городского суда.

Ещё цитата из того же предисловия: «В 1885 году А. Ф. Кони вновь возвратился к прокурорской деятельности. Обстоятельства назначения его на должность обер-прокурора уголовно-кассационного департамента Сената весьма показательны. В связи с подготовкой этого назначения всесильный временщик К. П. Победоносцев, враждебно относившийся к Кони, писал Александру III: «Со всех сторон слышно, что на днях последует назначение нынешнего председателя гражданского отделения судебной палаты Анатолия Кони в Сенат обер-прокурором уголовно-кассационного департамента. Назначение это произвело бы неприятное впечатление, ибо всем памятно дело Веры Засулич, а в этом деле Кони был председателем и высказал крайнее бессилие, а на должности обер-прокурора кассационного департамента у него будут главные пружины уголовного суда в России». Александр III ответил на это: «Я протестовал против этого назначения, но Набоков [министр юстиции — С. Р.] уверяет, что Кони на теперешнем месте несменяем, тогда как обер-прокурором при первой же неловкости или недобросовестности может быть удалён со своего места» (1, 15−16). Снова «ничего себе»! Сам император против назначения, но … назначает. Кстати, по поводу слов «враждебно относившийся» в адрес Победоносцева. На протяжении его и А. Ф. долгих жизней их отношения складывались сложно и по-разному и далеко не всегда были враждебными. Так, Победоносцев периодически навещал А. Ф. во время тяжёлой болезни в трудный период его жизни — после дела Веры Засулич, когда многие от А. Ф. отвернулись, при этом их разговоры, как вспоминает А. Ф. вращались «главным образом в области религии, в которой одной» А. Ф. «находил утешение в постигших» его «за последние два года горестях и скорбях» (2, 262).

Впрочем, надо признать, что отношения с воцарившемся после Александра II Александром III у А. Ф. были сложные: «…когда министр государственных имущество Ермолов доложил [государю] о назначении мне аренды, совершился, по его словам, беспримерный в этом отношении факт: государь отказал в аренде, сказав затем Манассеину [министр юстиции — С. Р.], что он признаёт меня одним из умнейших людей в России, но не считает возможным награждать меня арендой, так как я употребляю свои способности на противодействие его видам» (2, 320).

Тезис о хорошем отношении А. Ф. к советской власти, а также о том, что А. Ф. при большевиках как сыр в масле катался — миф, превосходно разобранный и опровергнутый на обширном фактическом материале Геннадием Есаковым в его статье «Вы не можете измерить глубины моего горя по поводу поругания всего, что мне было дорого и свято»: А. Ф. Кони и большевики" (журнал «Закон», 2024. № 2. С. 108−122). Ничего прибавить к этой статье не могу, читайте сами.

2. А. Ф. — прокурор
 
Уникальная черта А. Ф. как прокурора — это поразительная объективность, беспристрастность и отсутствие желания посадить своего «клиента» любой ценой.
 
Пример. В Сенат поступили два уголовных дела в отношении князя Мещерского (персонаж, прямо скажем, не очень приятный) по обвинениям в клевете на военных врачей. Мещерский, как главный редактор журнала «Гражданин», часто поливал А. Ф. грязью. Накануне заседания князь приходит к А. Ф. домой (!), чтобы поговорить о его деле. Он «…начал с жалобы на то, что все его притесняют, что ему даже дано предостережение, а он, кроме добра, ничего не хочет. Дела, поступившие в Сенат, были, по его мнению, лучшим доказательством общего враждебного к нему отношения. Просьба его заключалась в назначении обоих дел одновременно к слушанию, чтобы ему отбывать наказание сразу, если его осудят, что весьма вероятно, так как он слышал, что сенаторы «очень злые». Я обещал исполнить его желание, тем более что по обоим делам будет один обвинитель. Затем между нами произошёл следующий диалог: «А кто же будет обвинять?» — «Я» — «В таком случае я осуждён наверное и заранее: я писал против вас гадости и, хотя я теперь совершенно изменился в моих взглядах, но вы конечно этого не сможете позабыть?..» — «Позвольте, князь, вы, вероятно, заметили, что несмотря на то, что вы изволили называть вашими гадостями, я принял вас у себя и беседую с вами с соблюдением всех правил вежливости и гостеприимства…, но гостеприимство имеет свои обязательные правила не только для хозяина, но и для гостя, который то же должен быть вежлив и не оскорблять хозяина; вы же позволяете себе говорить мне, что я, из личного чувства, стану добиваться вашего обвинения во что бы то ни стало. Лишь роль хозяина мешает мне назвать ваше поведение соответствующим образом. Я должен участвовать в рассмотрении ваших дел ввиду сложности, трудности и важности возникающих в них юридических вопросов, касающихся пользования печатным словом, и, как кассационный обер-прокурор, не имею право от этого уклоняться вследствие лишь того, что вам угодно было напечатать про меня гадости… Если я найду, что по этим делам ваши оправдания заслуживают уважения, я сочту долгом совести воспользоваться правом отказа от обвинения; если же не найду, то, надеюсь, что в моих словах даже вы не усмотрите личного раздражения, а лишь голос порицающего вас закона» (1, 460−461).

Так и произошло. А. Ф., разобравшись в деле, нашёл в них исключающие вину Мещерского обстоятельства, о чём и сообщил Сенату в своём заключении (Судебные речи, 463).
 
В ходе расследования произошедшего в 1888 году крушения императорского поезда в Борках А. Ф. допрашивает министра путей сообщения Посьета: «Ответы его поражали наивностью и полным непониманием им как своего положения в деле, так и могущего падать на него обвинения» (1, 472). «Нелепый старик лез со своими объяснениями прямо в петлю и давал такие краски для будущей обвинительной речи, что мне стало жалко его седин. Я сказал Петровскому [судебный следователь по особо важным делам — С. Р.], что надо дать старику одуматься, что не следует пользоваться тем, что он, как выражался Белинский, „глуп до святости“, и что надо бы дать ему время обсудить весь этот вздор, который он сам на себя наплёл. Петровский — человек с чутким сердцем — вполне разделил моё мнение и предложил окончить допрос на другой день» (1, 474). А. Ф. предложил Посьету ещё раз хорошо подумать над его показаниями и до завтра их исправить, но увы, министр исправил только знаки препинания". 

Ещё более интересный пример, хорошо иллюстрирующий нравы юридических кругов того времени. Присяжный поверенный Боровиковский подаёт жалобу на арест его доверителя — купца-миллионера Овсянникова, обвиняемого в умышленном поджоге мельницы для получения страховки. За жалобу Боровиковский получил от клиента огромный по тем временам гонорар — 5 000 руб. Все стали этим возмущаться. «Это доходило до Боровиковского и действовало на его впечатлительную натуру удручающим образом, так что он [адвокат! — С. Р.] пришёл, наконец, ко мне [прокурору! — С. Р.]- своему старому сослуживцу и бывшему начальнику и заявил, что жалобы написаны им потому, что его убедили в невиновности Овсянникова, сделавшегося жертвой общественного предубеждения, но что он готов возвратить деньги для избежания дальнейших упрёков. Я сказал ему, что Овсянников может не взять денег обратно, не желая пользоваться его безвозмездными услугами, и что, кроме того, огласкою возвращения этих денег назад Боровиковский бросит лишний груз на чашу обвинения во вред доверившемуся ему клиенту, так как это возвращение будет, без сомнения, истолковано как признание им, Боровиковским, виновности последнего. Поэтому лучше дождаться решения присяжных и затем, подчинившись ему, пожертвовать такие деньги на какое-либо доброе дело, если приговор состоится против Овсянникова. Взволнованный Боровиковский не без труда согласился последовать этому совету. В день произнесения обвинительного приговора об Овсянникове он прислал на моё распоряжение для употребления с благотворительной целью 5 000 руб., каковые я немедленно препроводил ректору Петербургского университета П. Г. Редкину для обращения по его усмотрению в пользу нуждающихся студентов» (1, 40).
 
Ещё один забавный денежный казус. В ноябре 1874 года судебный следователь Книрим проводил следствие по делу о подлоге завещания. Обвиняемый, пришедший к нему для ознакомления с делом, передаёт Книриму пакет с деньгами и записку. Книрим, будучи следователем кристально честным, хватает пакет и в ужасе бежит к А. Ф. прося наказать его подателя: «Мы его за это накажем и без всякой огласки», — сказал я и приказал пригласить лиходея из камеры следователя в мой кабинет и тут, в присутствии расстроенного Книрима, сказал ему: «Господин судебный следователь сообщил мне, что вы передали ему вот этот пакет с деньгами. Не желая допускать мысли, что вы могли это сделать с бесплодной целью повлиять на ход следствия, я высказал ему мнение, что вы, вероятно, желали воспользоваться случаем просить его передать ваше пожертвование в недавно учреждённое общество попечения об арестантских детях, об открытии для которых приюта, вы, конечно, читали в газетах. Не так ли?» — «Д-д-д-а», — пролепетал тот… «Позвольте вас искреннее поблагодарить за это доброе дело: приют очень нуждается в средствах… Потрудитесь пересчитать деньги и получить временную расписку…». Книрим облегчённо вздохнул, улыбнулся и, уходя, крепко пожал мне руку, а приют арестантских детей неожиданно обогатился пятьюстами рублями" (1, 135−136).
 
Здесь прекрасно всё. Просто попробуйте представить такое в наше время. Так же сложно представить в наше время прокурора, спокойно отказывающегося от обвинения, если он не находит в деле для этого достаточных данных. Между тем, для А. Ф. это обычное дело. Так, вспоминая о деле, где был спорным вопрос о причинах смерти (убийство или самоубийство?) А. Ф. «не находил достаточных данных для того, чтобы видеть в этом случае убийство, и, стараясь всегда очень осторожно обходиться с косвенными уликами, не чувствовал себя убеждённым в виновности подсудимого и потому, согласно 740 статье Устава уголовного судопроизводства, заявил суду, что отказываюсь поддерживать обвинение» (1, 205). В обвинительной речи по делу Скрыжакова, обвиняемого в убийстве Филиппа Штрама, А. Ф. сказал следующее: «Но от шутки — дурной и опасной — до подстрекательства ещё целая пропасть. Её надо чем-нибудь наполнить. У меня для этого материала нет» (3, 171). То же самое по делу о подлоге завещания купца Козьмы Беляева: «Обращаясь к Ивану Мясникову, я по совести должен заявить, что в деле нет указаний на его непосредственное участие в преступлении» (3, 229).

3. А. Ф. и литературный стиль

Характерная отличительная черта языка и стиля А. Ф. — он обо всём говорит и пишет предельно серьёзно с чувством ответственности перед читателем. По-современному говоря, он не «приколист», он никогда не кривляется, не ёрничает и на насмехается, однако это не мешает ему очень тонко иронизировать (а ирония требует гораздо больше интеллектуальных усилий, чем чувство юмора и умение остроумно шутить) и каламбурить, что местами придаёт мемуарам А. Ф. неповторимый самобытный стиль.  

А. Ф. вспоминает, как в одном деле для идентификации трупа надо было в морге найти его голову, которую отрезал прозектор и забрал к себе домой. Спутник А. Ф. — харьковский врач Лямбль, идёт к прозектору за головой. Оцените стиль описания последующих событий: «Но вот в зале показался слабый свет, и затем в конце коридора послышались шаги, и появился Лямбль с мешком в руках, а за ним сторож с фонарём. В мешке была голова с ярко-красными пятнами на лице. Лямбль приладил её к шее стоявшего трупа и, убедившись, что она на своём месте, снова снял её и, рассматривая внимательно, сказал мне: „В письме написан вздор: это не кровоподтёки от побоев, это воспалительное состояние кожи; это, вероятно, и даже несомненно, следы местного воспаления. Я пришлю вам завтра письменный об этом отзыв“. И, взяв с собою голову, он вместе со мною удалился» (1, 58).

Фрагмент заседания одной из многочисленных комиссий, в которых А. Ф. постоянно принимал участие: «Против меня восстал с необыкновенною горячностью Адамов: «Они хотят отнять у нас то, что нажито нашим трудом (Адамов, получивший средства богатою женитьбою, очевидно, понимал труд в очень широком смысле)» (2, 42).

А. Ф. был мастером ироничных характеристик: «Я был на выходе к пасхальной заутрене, в Зимнем дворце, когда сделалось известным назначение Гюббенета. Я видел его быстро шедшим по зале в церковь в роскошно расшитом мундире. Трудно изобразить то сияние самодовольства, которое блистало на его лице. Казалось, он не идёт, а дворцовый паркет его почтительно подбрасывает» (1, 484). Беленченко (начальник пересыльной части, генерал-лейтенант) А. Ф. называет: «маскарадным героем и „почётным членом“ [кавычки автора — С. Р.] домов терпимости» (2, 177).

Вот что пишет А. Ф. о сенаторе Тизенгаузене, входившего в состав суда на политических процессах 1870-х годов: «В правоведческом мирке он слал за „красного“. Но этот „красный“ ввиду красного сенаторского мундира радикально переменил окраску» (2, 34).

Из письма С. Ф. Морошкину: «Москва — это сердце России, но страдающее ожирением» (8, 61). Кажется, с той поры ничего не изменилось. Из письма М. Г. Савиной: Вы идёте по их следам (но увы! Бесследно… Простите этот скверный каламбур) (8, 60). Из письма С. А. Андреевскому: «Тихий Дуббельн [приморское село недалеко от Риги, где А.Ф. был на отдыхе — С. Р.] обратился в какой-то немецкий Павловск — и чудное море и сосны «остаются без рассмотрения», утопая в слезах, проливаемых небом (8, 62).

4. А. Ф. и ораторское мастерство

А. Ф. рассказывает: «Половцов назначил меня обвинителем по делу некоего Флора Францева, обвинявшегося в покушении на убийство. Обвинение было построено на косвенных уликах и отчасти на сознании самого Францева, от которого он на суде отказался. Я сказал речь, которая на уровне харьковских требований, предъявляемых в то время к оратору, могла бы сама по себе независимо от исхода, считаться сильной, и, пожалуй, яркой. Но противником моим был К. К. Арсеньев, который тончайшим разбором улик, иным их освещением и сочетанием, а так же житейской окраской отношений между подсудимым и его предполагаемой жертвой, и вместе с тем наглядною оценкой приготовленного скорее для угрозы, чем для убийства ножа, о чём мне и в голову не приходило, — разбил меня и всё обвинение в пух и прах. Урок был чувствителен и поучителен. Оставалось опустить руки и зачислить себя в рядовые исполнители обвинительных функций или начать переучиваться и постараться воспринять новые для меня приёмы и систему судебного состязания… я избрал второе» (4, 192).

А. Ф. достиг своей цели? Да.

Я читал много речей русских дореволюционных адвокатов, почти всё, что было издано в советское и постсоветское время. После них первое впечатление от чтения речей А. Ф. в качестве прокурора — жестокое разочарование: какой-то занудный сумбурный бессистемный бубнёж. Однако потом, при повторном более внимательном чтении я стал понимать, что речи А. Ф. не хуже речей адвокатов. Они просто другие.
У А. Ф. и адвокатов разные задачи в судебном процессе, и, как следствие, их речи, при относительно одинаковом содержательном интеллектуальном наполнении, имеют разную форму, так как основаны на разных этических ценностях.   

Для судебной речи прокурора А. Ф. в статье «Нравственные начала в уголовном процессе (Общие черты судебной этики)» объясняет эти ценности так: «Судебные уставы, создавая прокурора-обвинителя и указав ему его задачу, начертали и нравственные требования, которые облегчают и возвышают его задачу, отнимая у исполнителя её формальную чёрствость и бездушную исполнительность. Они вменяют в обязанности прокурора отказываться от обвинения в тех случаях, когда он найдёт оправдания подсудимого уважительными и заявлять о том суду по совести, внося, таким образом, в деятельность стороны элемент беспристрастия, которое должно быть свойственно судье. Обрисовывая насколько это возможно в законе приёмы обвинения, Судебные уставы дают прокурору возвышенные наставления, указывая ему, что в речи своей он не должен ни представлять дела в одностороннем виде, извлекая из него только обстоятельства, уличающие подсудимого, ни преувеличивать значения доказательств и улик или важности преступления. Таким образом, в силу этих этических требований, прокурор приглашается сказать своё слово и в опровержение обстоятельств, казавшихся сложившимися против подсудимого, причём в оценке и взвешивании доказательств он говорящий публично судья [эту знаменитую афористичную характеристику А. Ф. повторил в одной из своих судебных речей — С. Р. (Судебные речи, 684)]. На обязанности его лежит сгруппировать и проверить всё, изобличающее подсудимого, и, если подведённый им итог, с необходимым и обязательным учётом всего, говорящего в пользу обвиняемого, создаст в нём убеждение в виновности последнего, заявить о том суду. Сделать это надо в связном и последовательном изложении, со спокойным достоинством исполняемого грустного долга, без пафоса, негодования или преследования какой-либо иной цели, кроме правосудия, которое достигается не непременным согласием суда с доводами обвинения, а непременным выслушиванием их» (4, 61−62).

В другой статье «С. А. Андриевский (По личным воспоминаниям)» А. Ф. излагает тот же взгляд: «Я и почти все мои товарищи прокурора объединились во взгляде на прокурора как на говорящего публично судью, который предъявляет суду и представителям общественной совести — присяжным заседателям — без страстного увлечения свой спокойно выработанный вывод, вовсе не добиваясь во что бы то ни стало осуждения подсудимого» (5, 169).

А. Ф. во всех своих судебных речах этим правилам безукоризненно следует. У него нет задачи во что бы то ни стало убедить суд в правоте обвинения, у него есть задача помочь суду правильно разобраться в деле. Он всегда сохраняет объективный и беспристрастный взгляд на дело. Он считал «неуместными [в судебной речи] всякие жесты» (4, 156). Как следствие, в его речах нет того, что есть в большинстве речей современных ему адвокатов: лишних слов и эмоций, из-за этого речи А. Ф. кажутся скучноватыми и не особо интересными для чтения. Однако в этих речах всегда есть основанные на фактах дела и нормах права приведённые в логическую систему аргументы, есть огромная правовая эрудиция, высочайший уровень общей культуры, уважение к суду и другим участникам процесса.

Но самая впечатляющая черта речей А. Ф. — это простота. Все свои доводы он стремиться формулировать максимально просто, так как «в стремлении к истине … самые глубокие мысли сливаются с простейшим словом» (4, 61). Адвокаты делают то же самое, но никому из них это не удаётся так, как А. Ф. Из личного четвертьвекового опыта хождения по судам могу засвидетельствовать: самое трудное в выступлении перед судом — это изложить свою мысль просто. А. Ф. умел это делать виртуозно, как никто другой.

А. Ф. никогда не писал свои речи заранее. Он объяснял это, во-первых, недостатком времени, во-вторых, тем, что это «до крайности стесняет свободу живого слова». Поэтому А. Ф. всегда, даже в самых больших речах, «даже длившихся по нескольку часов, ограничивался самым кратким конспектом или … схемою … речи», в который лишь изредка заглядывал. Все напечатанные речи А. Ф., по его признанию, «написаны после, в свободные от службы минуты, по стенограммам и по памяти» (8, 110) (8,149) (8,295). Интересная деталь, о которой говорил сам А. Ф. и которую подтвердил С. А. Андреевский в своей «Книге о смерти»: А. Ф. говорил свои речи «опираясь обеими руками на поставленную стоймя книгу Судебных уставов, купленную в 1864 году» (4, 156).

Спокойный и сдержанный тон речей А. Ф., лишённый риторических красивостей никак не мешает ему там, где это уместно, говорить образно и даже иронично и остроумно каламбурить.

Самый известный пример — кассационное заключение по делу земского начальника Протопопова: «Звание кандидата прав обращается в пустой звук по отношению к человеку, действия которого обличают в нём кандидата бесправия» (3, 393). В том же заключении есть и другие примечательные образные места: «Но бывают и другие люди. Обольщённые прежде всего созерцанием себя во всеоружии отмежёванной им власти, они только о ней думают и заботятся — и возбуждаются от сознания своей относительной силы. Для них власть обращается в сладкий напиток, который быстро причиняет вредное для службы опьянение. Вино власти бросилось в голову и Протопопову» (3, 378). «Вся известная нам по делу деятельность его с 8 по 27 сентября представляет нечто вроде музыкальной фуги, в которой звуки раздражения и презрения к закону все расширяются и крепнут, постоянно повторяя один и тот же начальный и основной мотив — «побить морду"(3, 385).

Ещё примеры:

«Приближается март месяц, Нева вскоре вскроется, здоровье княгини делается с каждым днём всё хуже и хуже, она слабеет и с первыми льдинами уплывает в другой мир» (3, 69).

«Фальшивые ассигнации похожи на сказочный клубок змей. Бросил его кто-либо в одном месте, а поползли змейки повсюду. Одна заползает в карман вернувшегося с базара крестьянина и вытащит оттуда последние трудовые копейки, другая отнимет 50 рублей из суммы, назначенной на покупку рекрутской квитанции, и заставит пойти обиженного неизвестною, но преступною рукою парня в солдаты, третья вырвет 10 рублей из последних 13 рублей, полученных молодою и красивою швеёй-иностранкою, выгнанною на улицы чуждого и полного соблазна города и т. д. — неужели мы должны проследить путь каждой такой змейки и иначе не можем обвинить тех, кто их распустил?» (3, 117).

«Каждое преступление, совершённое несколькими лицами по предварительному соглашению, представляет целый живой организм, имеющий и руки, и сердце, и голову. Вам [присяжным] предстоит определить, кто в этом деле играл роль послушных рук, кто представлял алчное сердце и всё замыслившую и рассчитавшую голову» (3, 316).

«В то время, когда Седкова считала себя уже полной обладательницей имущества мужа и писала письмо его матери, в котором говорила о „неусыпных попечениях“, которыми она его окружила (ночь составления завещания [поддельного — С.Р.] она действительно провела без сна)» (3, 320).

«Жизнь никому не даёт пощады, и когда она наносит свои первые удары таким людям, перед ними сразу меркнет всякая надежда, смущённая душа ни в чём не находит опоры, да и не умеет её искать, и они в бессильном отчаянии опускают руки, затем — поднимают их на себя» (3, 422).

«Если суд соглашается с объяснениями эксперта, если обвинитель спорит против них, у всех, следящих за отправлением правосудия, остаётся сознание, что всё-таки сведущий человек имел возможность предстать перед судом, что он сказал ему и сторонам классическое „Бей! Но выслушай“ и что житейская правда дела, к которой всемерно должен стремиться суд, освещена со всех сторон. Эта правда учит нас, что в каждом человеке, несмотря на духовное развитие его, сидит зверь, стремящийся, при раздражении и возбуждении, растерзать, истребить удовлетворить свою похоть, и т. д. Когда человек владеет этим сидящим в нём зверем — он нормален в своих отношениях к людям и обществу; когда он сознательно даёт зверю возобладать в себе и не хочет с ним бороться — он впадает в грех, он совершает преступление; но когда он бессилен бороться сознательно — тогда он больной. Призовите первого в судьи, покарайте второго, но не наказывайте, а лечите третьего, и, если есть повод к сомнению, кто стоит перед вами — второй или третий — призовите на помощь науку и не стесняйтесь потерею времени и труда. Исследование истины стоит этой потери!» (3, 458, то же — Судебные речи, 726).

«В нашей следственной части проявляются болезненные припадки, грозящие обратиться в хронический недуг. Эти припадки надо лечить местными судебными средствами, а при бездействии местной судебно-врачебной инстанции нужно прибегать к средствам кассации и надзора. В следствии, производимом односторонне, без ясного и твёрдо очерченного, основанного на смысле и духе уголовного закона, плана, утрачиваются строгие деловые контуры его анатомического строения, преподанные Судебными уставами, оно извращается одни его части атрофируются, другие вздуваются и опухают» (3, 464).

По делу о расхищении имущества умершего Николая Солодовникова: «Подсудимый говорит, что один из оснований любви к нему Солодовникова было то, что у него мягкие руки, удобные и приятные для растирания. Быть может, ваш приговор докажет, что руки у него не только мягкие, но и длинные» (3, 53).

Ирония А. Ф. могла быть обращена не только к подсудимым, но и к составу суда в конфликтной ситуации. А. Ф. вспоминает как В 1868 году ему впервые пришлось давать заключение в съезде мировых судей под председательством далеко не самого умного М. Р. Шидловского: «Публичному заседанию предшествовало распорядительное, во время которого я не согласился с его мнением по какому-то процессуальному вопросу. Он сурово посмотрел на меня и сказал: «Удивляюсь, что таких молодых людей (мне не было тогда 24 лет) назначают товарищами прокурора». На выраженное мною шутливое сожаление, что министр юстиции сделал очевидную ошибку, назначая меня, и на уверение, что я с каждым днём стараюсь исправиться от моего недостатка, он резко ответил, что, по его мнению, товарищу прокурора на съезде делать нечего: судьи и без него знают как решать дело, и их нечего учить. «Вероятно, — сказал я, — составители Судебных уставов впали в эту ошибку, полагая, что не везде председателями съезда будут столь энергические и сведущие лица, как ваше превосходительство». Шидловский смерил меня с головы до ног негодующим взором, и мне стало ясно, что нам не миновать столкновений (1, 296−297).

А. Ф. будучи человеком наблюдательным отлично знал как устроена народная жизнь и там, где это уместно мог убедительно аргументировать свою позицию подобного рода доводами. Так, по делу о подделке завещания купца Беляева его родственниками он обращает внимание на две странности в его тексте: «Так, начало завещания следующее: „Во имя отца и сына и святого духа, единосущной и живоначальной троицы. Аминь“. Беляев писал много деловых бумаг, конечно, видывал и завещания и знал, что достаточно написать что-нибудь одно: или „во имя отца и сына и святого духа. Аминь“ или „во имя святой троицы“; вместе же эти слова никогда не употребляются, особенно в завещании, которое составляется больным человеком на скорую руку» (3, 201−202).

Затем А. Ф. продолжает: «Посмотрим поближе на этот документ. Во-первых, имеет ли он общий характер всех завещаний зажиточных лиц купеческого сословия? Был ли в нём отказ на церковь? Беляев был человек добрый, вспомнил ли он, умирая, своих родных, оделили ли он их? …Нет отказа на поминовение, нет никаких жертв в монастыри и церкви, нет благотворительных дел, которые характеризую почти всякое завещание в том слое купеческого быта, к которому принадлежал покойный» (3, 205).

В другом деле он ставит под сомнение просьбу жены о вскрытии покойного мужа, что «вовсе не в нравах русского народа: известно, как боится простой народ всякого «потрошения» (3, 337).

Ещё пример в обвинительной речи по делу об отравлении: «Вы слышали объяснения подсудимых и знаете, что они противоречивы между собою; „муж, придя из Казани, приготовил отраву от мух“, говорит Арина; „кто приготовил отраву — не знаю“, говорит Каляшин. Но правдоподобно ли такое объяснение? Мы знаем из показаний той же Арины, что муж её курил такой табак, что даже её притупленные крестьянской жизнью нервы не могли выносить его запаха. Та же Арина особенно оттеняла в своих объяснениях, что муж её сидел два года в остроге, прежде чем пришёл в её бедную сиротскую избу. И это-то человек, почти не живущий дома, проводящий время в обществе пьяных и гулящих людей, курящий невыносимый „тютюн“, пожарный солдат и острожный сиделец, придя в свой, лишённый самого необходимого бедный дом, не заботясь о хозяйстве, прежде всего хлопочет, что бы его не беспокоили мухи! Кто знает печальное в смысле чистоты и других гигиенических условий состояние русских острогов, тот найдёт эту заботу о мухах более чем странною» (Судебные речи, 411).

Для речей А. Ф. характерны колоссальная эрудиция, тщательная всесторонняя подготовка к делу, глубокий анализ доказательств, фактов и спорных вопросов права. В судебных речах он в качестве аргументации своей позиции приводит ссылки на:
·       Венгерский уголовный кодекс (Судебные речи, 475), Германское, Бельгийское и Нидерландское уголовные уложения, проект российского уголовного Уложения (Судебные речи, 481, 577);
·       новый французский закон о свободе печати от 29.07.1881 г, при том, что судебный процесс идёт в 1883 году (Судебные речи, 582);
·       Устав уголовного судопроизводства Германской империи (Судебные речи, 748), а также на материалы его обсуждения Государственным Советом Германии в 1864 году (Судебные речи, 839).
·       практику Сената (Судебные речи, 603, 691, 755, 771);
·       свои предыдущие заключения (Судебные речи, 602);
·       законопроектные обсуждения (Судебные речи, 690) и законодательные мотивы к отдельным статьям (Судебные речи, 842).

Кроме этого А. Ф. использует приёмы исторического толкования (Судебные речи, 602, 855), приводит цитаты из научных трудов и фразеологизмы на немецком языке (Судебные речи, 706), на французском языке (Судебные речи, 685) и на латыни (Судебные речи, 687), цитирует литературные произведения (в том числе, «Горе от ума») (Судебные речи, 452).

Хотел бы я увидеть современного прокурора, демонстрирующего суду в своём заключении по делу такой же уровень эрудиции и глубины погружения в дело.

5. А. Ф. — судья
 
Судьёй А. Ф. работал гораздо меньше, чем прокурором (три года — председатель Санкт-Петербургского окружного суда и четыре года — заместитель председателя гражданского департамента Санкт-Петербургского окружного суда.), однако и об этом периоде своей жизни он оставил воспоминания, наиболее интересные из которых относятся к мастерству ведения процесса, умения принимать нестандартные решения в трудных ситуациях.
 
В одном из дел было необходимо допросит в качестве свидетеля очень высокого чиновника — туркестанского губернатора Кауфмана: «Ровно в три часа прибыл в суд … Кауфман. Дежурный судебный пристав провёл его в кабинет председателя, где его встретил товарищ председателя Цуканов, беседовавший с ним, покуда стороны оканчивали допрос дававшего показания свидетеля. Появление Кауфмана в зале заседания вызвало большое возбуждение внимания в публике, среди которой большинству были, конечно, известны исторические заслуги перед Россией этого скромного на вид, невысокого человека, с Георгием на шее. С достоинством поклонившись суду и мельком взглянув на подсудимого, который при этом потупился и низко наклонил голову, Кауфман остановился у стола вещественных доказательств. Мне предстояло предложить ему неизбежные, обязательные по закону перед допросом каждого свидетеля вопросы и привести его к присяге. Почитая его государственную деятельность и ценя отсутствие в нём высокомерного отношения к суду, побудившее его охотно лично явиться в заседание, я постарался сделать это в наиболее мягкой форме. „Вы туркестанский генерал-губернатор генерал-адъютант фон Кауфман?“ — „Да!“ — „Состоите ли вы в каких-либо отношениях к подсудимому, кроме служебных?“ — „Нет“ — „Потрудитесь принять присягу у православного священника; если вы не православного вероисповедания, я приведу вас к присяге сам“. „Я православный“. Когда присяга была окончена, я обязан был, на основании ст. 716 Устава уголовного судопроизводства, напомнить свидетелю об ответственности за лживые показания. „Прошу вас рассказать суду всё, что вам известно по настоящему делу; звания, вами носимые, и высокое служебное положение, вами занимаемое, освобождают меня от обязанности напоминать вам об ответственности за несогласные с истиной показания…“ — сказал я, и затем Кауфман дал показание сжатое, но точное, в котором каждое слово было взвешено и обдумано» (1, 157−158).

А вот нестандартная ситуация в судебном заседании по знаменитому делу гувернантки Маргариты Жюжан, обвиняемой в отравлении из ревности своего 16-летнего воспитанника Николая Познанского: «Следующий свидетель составил неожиданное и приятное исключение. Это был высокий бледный гимназист по фамилии Соловьёв. На вопрос обвинителя о том, что ему известно об отношениях Познанского и Жюжан, он ответил, что покойный его товарищ тяготился присутствием её на дружеских пирушках, так как она его стесняла своим фамильярным обращением, и он её совсем не уважал. На просьбу обвинителя разъяснить, в чём выражалось это неуважение, Соловьёв сказал, что убедился в этом из отзыва Познанского о своей бывшей гувернантке, сделанного однажды, когда они оба шли из гимназии. «Что же именно он сказал?» Свидетель покраснел, замялся и ответил вполголоса: «Я не могу этого повторить». — «Даже и приблизительно?» — «Не умею, не могу» — отвечал он потуплясь. Тогда старшина присяжных заседателей заявил, что присяжные желают знать, что именно сказал Познанский. Положение было затруднительное. Допрос этой группы свидетелей, направленный к выяснению поводов для ревности со стороны Жюжан, шёл при открытых дверях. Закрывать двери заседания и удалять публику, среди которой яблоку некуда было упасть, для выслушивания одного или двух слов, не было ни повода, ни законного основания; понуждать же скромного юношу сказать публично то, что он считал неприличным, было просто нравственно непозволительно, а между тем требование присяжных заседателей для председателя было обязательно. Я решился прибегнуть к необычному приёму. «Поднимитесь сюда к судейскому столу; вот лист бумаги, напишите, что вам сказал Познанский… Господин судебный пристав, предъявите этот лист сторонам, подсудимой и присяжным заседателям… Вам ясно господа, что здесь написано?». Получив утвердительный ответ от всех, кому был показан лист бумаги, на котором был написан лаконический и циничный отзыв Познанского о своём отношении «к гувернантке», я разорвал этот лист в мелкие куски и, допросив ещё двух свидетелей, прервал заседание на четверть часа, приказав освежить спёртый воздух в зале, что чего обыкновенно открывались противолежащие окна. Войдя во время перерыва в залу заседаний, чтобы посмотреть, исполнено ли моё распоряжение, я увидел, что один из сановников, занимавших в начале процесса почётные места за судьями, человек преклонных лет и представительной наружности, с двумя звёздами на вицмундире, стоял у судейского стола на самом сквозном ветру и на глазах у публики тщательно складывал разорванные кусочки бумаги, стараясь восстановить написанное. «Ваше превосходительство, — сказал я любознательному старцу, — вы подаёте публике дурной пример, столь неосмотрительно рискуя своим здоровьем. А если вас так интересует написанное, то напомните мне об этом по окончании процесса, и я удовлетворю ваше любопытство» (1, 175−176).

Но самые интересные мемуары А. Ф. о судейском периоде его жизни — это вошедшие во второй том «Воспоминания о деле Веры Засулич», в которой А. Ф. приводит полную стенограмму единственного, но длившегося почти целый день судебного заседания по этому делу, рассказывая при этом о своих мыслях и чувствах как председательствующего на этом процессе судьи. Читается как захватывающий психологических триллер. Цитировать что-либо оттуда занятие заведомо бесполезное. Я здесь лишь обращу внимание на совершено уникальный контент: это разговоры А. Ф. с министром юстиции Паленом, который пытается давить на А. Ф. до процесса, требуя от него непременного осуждения Засулич, а затем после процесса, когда Пален несколько раз пытался устраивать А. Ф. начальственные разносы за её оправдание.  

Именно в первом, до процесса, разговоре Палена с А. Ф. произошёл знаменитый эпизод, в котором Пален потребовал от А. Ф. «ручательства» за то, что присяжные вынесут обвинительный приговор. А. Ф. отказывает: «Всё, за что я могу ручаться, это — за соблюдение по этому делу полного беспристрастия и всех гарантий правильного правосудия…» — «Да! Правосудие, беспристрастие!» — иронически говорил Пален, — «беспристрастие. но ведь по этому проклятому делу правительство вправе ждать от суда и от вас особых услуг…» — «Граф, — сказал я, — позвольте вам напомнить слова d’Aguesseau королю: «Sire, la cour rend des arrets et pas des services» («Ваше величество, суд постановляет приговоры, а не оказывает услуги») — «Ах, это всё теории!» — воскликнул Пален своё любимое словечко, но в это время доложили о приезде Валуева, и его красиво-величавая фигура прервала наш разговор (2, 73−74).

Особо так же стоит отметить четвёртый разговор А. Ф. с Паленом, который состоялся через некоторое время после заседания. В нём Пален в резких выражениях требует от А. Ф. объяснений причин оправдания присяжными Засулич (2, 193−205). А. Ф. вначале спокойно и с достоинством ставит под сомнение саму необходимость разговора с Паленом: «Вашему превосходительству должно быть хорошо известно, что председатель окружного суда не имеет надобности давать какие-либо объяснения министру юстиции…», затем излагает свою позицию по существу дела: «Меня упрекают в том, что не нарушил закон. Но я — судья, а не агент власти, действующий по усмотрению…» (2, 198). Все дальнейшие его объяснения — это отличная методичка для любого судьи о том, как отстаивать своё вынесенное по закону и совести решение, если разъярённое начальство вызывает его на ковёр для дачи объяснений.

Хотя, надо признать, как судья А. Ф. далеко не ангел. Будучи председательствующим в судебном заседании попросил даму, сидящую в зале судебного заседания покинуть зал, так как она суд «стесняет» (1, 248) хотя заседание не было закрытым, напомнил представителю ответчика (казны) об исковой давности по иску на крупную сумму (не помогло, так как этот представитель полагал, что суд должен обсуждать этот вопрос по своей инициативе) (1, 271), удалил только что допрошенного свидетеля из зала судебного заседания (1, 175), хотя допрошенные свидетели остаются в зале, дважды пишет нежные письма актрисе М. Г. Саввиной прямо из «скучного [судебного — С. Р.] заседания, слушая краем уха утомительную элоквенцию господ адвокатов» (8, 57 и 8,60). 

6. А. Ф. и адвокатура

Я периодически читаю и слышу от разных людей (это говорил, в том числе, мой школьный учитель истории) миф о том, что А. Ф. был адвокатом. Он им никогда не был, однако в сторону адвокатуры периодически смотрел, иногда даже жалел, что в неё не пошёл: «…разве [я] не был самонадеян, рассчитывая пройти всю службу, не поступясь ни взглядами, ни чувствами и горделиво отвращаясь от адвокатуры, к которой был, думается, создан и которая создала бы мне, вступи я в неё в начале 70-х годов, вполне независимое положение к 80-м годам» (8, 96).

Мысли о том, что было бы, если бы он стал адвокатом неоднократно посещали А. Ф.: «Впоследствии, в трудно переживаемые минуты служебной жизни, я не раз жалел, что Валуев не возбудил против меня и профессора Капустина уголовного преследования. Это был бы первый по времени процесс о печати перед новым судом. Я защищался бы сам и, вероятно, ощутил бы в себе ту способность к судоговорению, которую испытал впервые на практике лишь через два года в Харькове в качестве товарища прокурора. Судебное преследование, конечно, окончилось бы оправданием и лишь вызвало бы выход мой в адвокатуру, которая впоследствии столько раз заманывала меня в свои ряды. Лет через двадцать я обладал бы независимыми средствами, и сердце моё не было бы изранено столькими разочарованиями и столкновениями на почве искреннего служения правосудию. Но всё к лучшему!» (7, 118).

Когда А. Я. Пассовер предложил ему стать адвокатом и вступить в ряды защитников обвиняемого в таможенных нарушениях таганрогского купца Вальяно А. Ф. твёрдо отказался, так как Вальяно нужно было только его имя, «но я им не торгую» (2, 246).

К адвокатам А. Ф. относился с большим уважением. Будучи прокурором, он принимает адвокатов у себя дома (1, 164), а в мемуарах пишет о них так: «Обвинение, которое я энергически поддерживал, будучи глубоко убеждённым в виновности подсудимого, было, как оно и понятно, построено на совокупности косвенных улик. Оно встретило талантливое возражение со стороны князя Кейкуатова… Это не могло не повлиять на присяжных, и они оправдали Горшкова» (1, 134), в другом месте А.Ф. пишет: «Трудная и неблагодарная задача защиты, была исполнена очень добросовестно и с большим достоинством» (1, 159).

После того, как присяжные после обвинительной речи А. Ф. признали крестьянина Емельянова виновным в убийстве жены защищавший его В. Д. Спасович подвёз А. Ф. «домой, дружелюбно беседуя о предстоявшем на другой день заседании Юридического общества» (3, 491).

О цели и смысле деятельности адвокатов А. Ф. держался правильной на мой взгляд, точки зрения: «Не будучи слугою клиента он, однако, в своём общественном служении, слуга государства…» (4, 64). В письме адвокату А. И. Урусову он высказался так: «Хоть мы и стоим с Вами на совершенно противоположных концах судебной деятельности, но служим общему делу» (8, 27).

Но всё-таки, откуда в массовом сознании живуч миф о том, что А. Ф. был адвокатом?


Я думаю, тому есть две причины. Первая в том, что А. Ф., будучи прокурором в своих судебных речах, по сути, выполнял работу в том числе и адвоката, строя свои речи так, что в выступлении адвоката уже и не было необходимости. И делал он это иногда даже лучше, чем сами адвокаты, противостоящие ему в судебных заседаниях. Например, в отношении матери подсудимого, обвиняемого в убийстве Филиппа Штрама, А. Ф. сказал присяжным: «Трепещущие бессильные руки матери вынуждены были скрывать следы преступления сына потому, что сердце матери, по праву, данному природою, укрывало самого преступника. Поэтому вы, господа присяжные, поступите не только милостиво, но и справедливо, если скажете, что она заслуживает снисхождения» (3, 173).

Втора причина в том, что А. Ф. обладал, как я уже отметил выше, двумя уникально редкими для чиновника столь высокого уровня качествами: высоким уровнем эмпатии и отсутствием профессиональной деформации. Это сочетание имело два следствия: первое — А. Ф. всегда относился к подсудимым как к людям, сочувствовал им и сопереживал их судьбе, второе — он часто добровольно брался облегчать положение осуждённых используя свой авторитет и связи. Об этих следствиях стоит сказать подробнее.

В одном из писем А. Ф. своё кредо сформулировал так: «Я решился читать лекции о судейской нравственности в здешнем университете и приучить путём своих выстраданных воспоминаний и опыта своих слушателей видеть в подсудимом человека, а не материал для опытов красноречия, для наживы и для подъёма по службе» (8, 167).

А. Ф. следовал этому правилу в своей прокурорской практике.
 
(1)  Арестовав купца Овсянникова, обвиняемого в умышленном поджоге мельницы для получения страховки, А. Ф. говорит своему помощнику Книриму: «Надо, однако, дать старику, ради здоровья, некоторые удобства, и если вы ничего не имеете против Коломенской части, где есть большие и светлые одиночные камеры, куда можно, с разрешения смотрителя, поставить свою мебель, то я распоряжусь об этом немедленно» (1, 39).

(2)  Надо поместить под домашний арест игуменью Митрофанью, обвиняемую в подлоге векселей. А. Ф. предлагает ей для этой цели Новодевичий монастырь. Игуменья умоляет её туда не направлять: «Быть под началом другой игуменьи — для меня ужасно! Вы себе представить не можете, что мне придётся вынести и какие незаметные для посторонних, но тяжкие оскорбления проглотить. Тюрьма будет гораздо лучше». А. Ф. помешает её под домашний арест в гостинице (1, 66), затем отпускает её (!) на богомолье в Тихвин (1, 73).

(3)  Чиновник Т. обвиняется в том, что сожительствует со своей сестрой. Сестру один из коллег А. Ф. отправил под арест с трёхмесячным ребёнком. А. Ф., считая это не правильным, пишет обер-прокурору, прося «не увольнять Т. до рассмотрения судебной палатой вопроса о предании его суду, и рассказать всё дело министру юстиции». Это письмо дало неожиданный результат: «Супруга его [министра юстиции — С. Р.], графиня Пален, приняла участие в злополучной женщине и посетила её в Литовском замке, найдя её в состоянии отчаяния, доходящего до исступления. У неё пропало молоко, и товарищи прокурора в маленькую складчину купили козу, которая ради пропитания младенца так же была подвергнута тюремному заключению. Судебная палата прекратила следствие за недостатком улик» (4, 179). Попробуйте представить себе аналогичные события в наши дни. Так вот и вижу супругу министра юстиции РФ, посещающую арестованных в СИЗО для проверки условий их содержания, а затем сотрудников районной прокуратуры, покупающих в складчину если не козу, то хотя бы продукты, для тех же арестованных.
 
А. Ф. периодически включал свои связи и авторитет для облегчения положения осуждённых и их близких.
 
(1)  К А.Ф., как к прокурору, обратилась молодая дама с целью получить разрешение обвенчаться со ссыльным, от которого она ждала ребёнка, до отправки его в Сибирь по приговору суда. А.Ф. путём огромных усилий получает разрешение у министра юстиции Палена, затем пишет письмо Екатеринославскому губернатору для получения согласия родителей невесты на вступление в брак (2, 32).

(2)  А. Ф., как председатель Санкт-Петербургского окружного суда, пишет письмо председателю Вятского окружного суда в поддержку и защиту осуждённого Николая Харина (2, 243).

(3)  А. Ф. в письме Л. Н. Толстому от 24.01.1904 пишет: «Дорогой Лев Николаевич. Ещё в ноябре 1902 года вы желали, чтобы я похлопотал о поселенце Олекминской округи (Якутской области) Козьме Мигалине, 70 лет, мечтавшем о разрешении переселиться в Томскую губернию, подобно своим единоверцам. По некоторым особенностям его виновности (он судился за принадлежность к скопчеству) исполнение вашего поручения встретило большие препятствия, но, в конце концов, третьего дня я получил официальное уведомление из Министерства юстиции, что 31 декабря прошлого года несчастному старику высочайше разрешено переселиться в пределы Томской губернии. Спешу вас об этом уведомить (8, 202−203).

(4)  Ещё одно письмо А. Ф. в адрес Л. Н. Толстого: «…постараюсь сделать всё возможное для меня относительно Гончаренко, но боюсь, что ничего не достигну, так как в военном министерстве «человека не имам». Попробую обратиться к бывшему главному военному прокурору Маслову, ныне члену Государственного совета. Постучусь и в некоторые другие двери (8, 226). Аналогичное письмо Толстому датировано 19.03.1908 (8, 249). Хлопоты А. Ф. о том же человеке упоминаются в письме от 11.08.1908 г. (8, 252).

(5)  В другом письме Л. Н. Толстому от 2.11.1909 г. А.Ф. пишет: «…Дело, о котором вы мне пишете, в Сенат ещё не поступало. Я приму все меры, чтобы при докладе его был дан ход и голосу справедливого милосердия. Я оставил Кассационный Сенат уже 12 лет, и у меня там мало лиц, но всё-таки кое с кем я могу переговорить. Надо, впрочем, сказать, что голос мой и просьбы мои мало обращают на себя внимание …» (8, 263).

(6)  В письме от 20.12.1900 г. Л. Н. Толстой просит А. Ф. оказать содействие крестьянину Антипину, сектанту, осуждённому к ссылке в Закавказье за резкие выражения во время споров с миссионерами: «Он очень мало располагает к себе, но жалко, что его гонят (Л. Н. Толстой. ПСС, т. 72, М. 1933, стр. 534−535)». Усилиями А. Ф. Московская судебная палата заменяет ссылку тремя месяцами тюремного заключения (8, 391).

(7)  Крестьянин Кирюхин в течение сорока лет отбывавший ссылку в Сибири, был по просьбе Л. Н. Толстого в результате вмешательства А. Ф. переселён в Томскую губернию с правом выезда (8, 391).

(8)  В письме от 19.01.1909 Л. Н. Толстой просит А.Ф. содействия в деле 16-летнего Г. Н. Ветвинова, которому предстоял военный суд и грозила смертная казнь. В письме от 10.02.1909 Л. Н. Толстой благодарит А. Ф. «за участие в деле судимого и угрожаемого смертной казнью». Г. Н. Ветвинов, как несовершеннолетний, был приговорён к 8 годам каторжных работ (8, 427).
 
Так что, как видите, нет ничего удивительного в том, что после всего этого А. Ф. в общественном сознании воспринимался именно как адвокат.

7. А. Ф. и его окружение

А. Ф. в мемуарах и переписке всегда находил добрые слова для окружавших его людей. Но были среди них и персонажи, о которых А. Ф. писал с болью и негодованием. Он делал это либо обобщённо: «Когда в 1990 году, усталый от 16-летней кассационной деятельности и с душевной горечью ясно увидев своё полное одиночество и „победу и одоление“ над собою разного рода карьеристов, трусов и предателей…» (2, 302), либо, чаще, персонально: Фойницкий — говорил «с ужимками злой и завистливой обезьяны» (2, 305), Закревский — «пустейший фанфарон, лишённый всякого чувства собственного достоинства» (2, 324), Якоби отличался «тупоумной злобностью» (3, 326).

А. Ф. не подал руки сенатору Закревскому, «холую последнего сорта» и ждёт от него «вызова», просит П. А. Гейдена быть его секундантом, если таковой последует (в этом случае автор был намерен его принять). (8, 137). И это 1896 год.

Вот характеристика петербургского градоначальника Трепова (того самого, в которого стреляла Вера Засулич): он «с трудом мог написать несколько строк, делая в слове, состоящем из трёх букв четыре ошибки («есчо», т. е. «ещё»), в литературе признавал только «Полицейские ведомости» (2, 176).

А. Ф. вспоминает, как ему «приходилось, давая заключения почти по каждому делу в департаменте [Уголовном департаменте Сената — С. Р.], сталкиваться то с безмерным самолюбием и самомнением Гончарова, то с бездушием Люце, то с коварством Таганцева, то с двуличием Репинского, то, наконец, с откровенной подлостью господина Платонова, а иногда и со всем этим вместе и сразу, не считая тех товарищей, о которых я уже говорил, и всегда относившегося ко мне враждебно и злобно палача Дейера» (2, 328). К последнему А. Ф. питал особую «симпатию»: в другом месте тех же воспоминаний он пишет про Дейера: «злобный гном с трясущимися руками», «бездушный и злобный холоп» (2, 313).

А вот как А. Ф. описывает открытие Первой государственной Думы: «Но и за всем тем между собравшимися сенаторами достаточно людей, которым не хочется подавать руки, а подав оную по малодушной терпимости, приходится жалеть, что нельзя её немедленно дезинфицировать» (2, 356). «Но вот проходят министры: новый премьер Горемыкин с обычным видом мороженного леща раздаёт рукопожатия… с унылым обличьем двигается… граф Ламздорф с противным лицом старой кокотки, … за красным распухшим лицом Таганцева и хамскою рожей Платонова …» (2, 356). «С краю этой группы виднеется грузная фигура великого князя Алексея с бессмысленным взглядом и скотским выражением лица» (2, 358).

8. А. Ф. и религия
 
А. Ф. был человеком глубоко верующим, хорошо знающим Новый завет: «Я человек верующий и смерти не боюсь» (8, 344). Это хорошо помогает ему аргументировать свою позицию там, где в деле возникают богословские вопросы. Цитаты из Евангелия он приводит в своём прокурорском заключении в Харьковском съезде мировых судей (Судебные речи, 855), решения Вселенских соборов цитирует в кассационном заключении в Сенате по делу Парфёнова (Судебные речи, 693), Номоканон — в кассационном заключении по делу об убийстве псаломщика Кедрова (Судебные речи, 703). В кассационном заключении по делу о нарушении таинства А. Ф. даёт точную характеристику таинства священства: «По существу же таинства священства оно состоит в священном действии, через которое тайным образом спасительная сила Божия даёт человеку благодать духовно возрождать и воспитывать других посредством учения и таинств, причём правильно избранный через рукоположение святительское получает благодать совершать таинства и пасти стадо Христово» (Судебные речи, 829).
 
А вот полемика с адвокатом: «По делу содержательницы публичного дома, которая вовлекала в эту деятельность несовершеннолетних «защитник окончил обращением к судьям, прося у них оправдания подсудимой и напоминая им слова Христа: «Пусть тот, кто менее грешен чем она, бросит в неё первый камень». Пришлось в заключении по делу сказать, что время, когда перед строгим и нелицеприятным судом сводни будет сидеть на скамье подсудимых виновное общество, ещё не наступило и что приходиться применять закон, карающий, к сожалению, непростительно слабо, людей, ввергающих в погибель незрелую юность, по точному его смыслу и в условиях современности. А относительно цитаты из Евангелия я должен был напомнить съезду, что приведённые защитником слова искупителя относились к блуднице, а не к своднице, и что их уместно было при привести лишь в том случае, если бы по какому-либо заблуждению правосудия здесь судились несчастные жертвы госпожи Полешко [обвиняемая — С. Р.], и указать защитнику, что цитировать места из священной и вечной книги надо по крайней мере с такой же точностью, как кассационные решения, и что к настоящему делу относятся совсем другие, грозные слова: «Невозможно соблазну не пройти в мир, но горе тем через кого он приходит» и «аще кто из вас соблазнит единого из малых сих, да повесится жернов на выю его и потонет в пучине морской». Съезд согласился с моим заключением, и госпожа Полешко, отбыв свой арест … покинула Харьков» (1, 307).

Стоит отметить, что везде, где А. Ф. упоминает Бога, это слово в советском издании его собрания сочинений набрано с маленькой буквы, хотя А. Ф. очевидно, писал его
с большой, исключение в советском издании сделали только в словах о Николае II — «помазанника Божия» (2, 381) и во фразе «ему, по Евангельскому изречению» (2, 382). Впрочем, в то время это было в порядке вещей. Знаменитый советский историк А. Я. Гуревич понижение заглавной буквы в слове «Бог» до маленькой называет традицией (на 1972 год) в издании научных работ в советское время (Гуревич А. Я. История историка. М. РОССПЭН. 2004. стр. 163).

9. А. Ф. и здоровье
 
Печальная особенность А. Ф. в том, что на протяжении всей его жизни у него было плохое здоровье. О себе уже в возрасте 23 года он позже пишет: «Надорвался … Появились чрезвычайная слабость, упадок сил, малокровие и частные горловые кровотечения» (1, 60). Харьковский врач Лямбль советует А. Ф. ехать за границу, набираться новых впечатлений и пить пиво. Автор следует этому совету и … выздоравливает.

Но дальше всё было только плохо. В переписке А. Ф. часто жалуется на сердце (8, 41, 128), постоянное нездоровье (8, 130), кровохаркание и «адскую бессонницу» (8, 133, 134, 174), «упорную, ничем не прогоняемую бессонницу («по моему счёту, я спал в последние 30 дней не более 70 часов)» (8, 190). В мемуарах А. Ф. вспоминал своё «крайнее физическое утомление, вслед за которым появились горловые кровотечения» (2, 317).

С 1903 года А. Ф. жалуется в переписке на то, что у него стали "учащаться припадки сердечные", которые его «совсем… обессиливают» (8, 190−191, 226).

Дальше — хуже. А. Ф. так описывает своё самочувствие в 1906 году: «…И теперь, когда я стар, когда у меня больное сердце, когда каждый спор, каждая публичная лекция, каждое сильное впечатление лишают меня сна, вызывают сердечные припадки, сопровождаемые крайним упадком сил» (2, 361). Через три года: «Я испытываю такие боли, что кажется, что из сердца мне выдёргивают зуб» (8, 258). И наконец одно из последних в его жизни писем, датированное 31.05.1927, содержит строчку: «письмо это диктую, не имея силы и подписать» (8, 346).

При этом А. Ф. несмотря на постоянные нервные перегрузки, колоссальный объём работы, депрессии (А. Ф. называет их «тяжёлым настроением духа» (8, 28) периодические служебные неприятности, безденежье и даже, после 1917 года, голод и плохие бытовые условия каким то чудом дожил до 83 лет.

10. А. Ф. и деньги
 
Отношения А. Ф. с деньгами были сложные.

В студенческие годы в Москве А. Ф. нанимал квартиру за 11 рублей в месяц «со столом», который «отличался свойством возбуждать особенно сильный аппетит после того, как бывал окончен» (7, 126−127). Оклад доцента московского университета — 1200 руб. в год — казался ему «чем-то баснословным, далеко превышающим потребности не только мои, но и моей будущей семьи», о которой он «нередко, хотя ещё и беспредметно, в то время мечтал» (7, 110).

Зарплата А. Ф., как председателя Санкт-Петербургского окружного суда, составляла 5 000 руб. в год (2, 245), Адвокат А. Я. Пассовер предлагал А. Ф. стать адвокатом и вступить в ряды защитников купца Вальяно, обвиняемого в таможенных нарушениях. Последний предлагает А. Ф. 100 000 руб. сразу при подписании договора (2, 246), т. е. зарплату за 20 лет вперёд. А. Ф. отказался, так как своим призванием считал государственную службу в суде. Для сравнения: годовая зарплата бухгалтера, а также помощника секретаря в том же суде — 1 000 руб. (1, 238), годовая зарплата обер-прокурора Сената — 7 000 руб. в год (эти сведения приводит Б. Л. Гершун в книге «Воспоминания русского адвоката» (М. Статут. 2023, стр. 56).

В письме С. Ф. Морошкину от 26.07.1883 А. Ф. пишет: «Кроме того, жизнь становится здесь очень дорога и трудна, и я, с двумя моими семействами (братом и матерью с одной стороны, девочками [сёстры — С.Р.] с другой) с трудом свожу концы с концами (8, 65). Но при этом А. Ф. не принимал заманчивые денежные подношения, если они противоречили его убеждениям. В заметках под названием «Триумвиры» он пишет: «Моя оппозиция была в высшей степени неприятна Муравьёву [министр юстиции — С. Р.]. Он попробовал сначала подкупить меня Владимиром II степени вне порядка, а затем совершенно неожиданно присылкой мне ассигновки в 1 000 рублей «на лечение». Но и разноцветные лучи Владимира не услепили меня, а по отношению к ассигновке я заявил ему, что настойчиво прошу его отложить навсегда выдачу мне пособий от государя, о которых я не прошу и получать которых не желаю» (2, 322).

К А. Ф. разные посетители обращались, помимо прочего, и за денежной помощью, в которой он старался никому не отказывать: «К счастью, у меня оказалась свободною полученная за некоторые литературные работы недостающая до 500 рублей сумма», которую А. Ф. отдал одной из просительниц денежной помощи (7, 153).

11. А. Ф. и личная жизнь

А. Ф. никогда не был женат. У него не было детей. Об этом А. Ф. сожалеет, но все обстоятельства не раскрывает даже в переписке, хотя в ней он всегда откровенен. 

В статье о предельном возрасте судей он пишет о том, что многие годы «усиленного труда, уничтожают у судей «всякую возможность личной жизни» (Судебные речи, 895), а «время от 35 до 40 лет — есть нормальное, хотя и довольно позднее время для вступления в брак членов судебного ведомства» (Судебные речи, 897). Сам А. Ф. в эту статистику вписывается не вполне, так как после назначения в 1877 году председателем Санкт-петербургского окружного суда, А. Ф., как он пишет о себе в 33 году получил «…возможность впервые подумать и о личном счастии…» (2, 65).
В молодые годы у А. Ф. был роман с сестрой его друга С. Ф. Морошкина Надей, однако их предполагавшийся брак расстроился. В письме Морошкину А. Ф. в 1884 году пишет: «О браке, по поводу твоего совета, скажу — поздно! — усталое сердце и устаревшее тело — плохие элементы для семейной жизни, да и средств у меня в обрез… А дети? — с невозможностью дать им все условия жизни, которые желательны, — с мрачным будущим… Тяжко быть старым холостяком человеку не безнравственному, но надо выпить эту чашу, не умев воспользоваться в своё время счастьем, которое мне посылал бог в лице Надежды Фёдоровны» (8, 76).

Ну, а дальше, у А. Ф. наступила стадия принятия и ему не осталось ничего, кроме как самому себе оправдывать своё трагическое одиночество: «У меня нет личной жизни, я и бы ужаснулся своего одиночества среди окружающей мерзости, нравственного запустения, если бы мне не было некогда; у меня нет личного мира, куда я мог бы уходить от всякой лжи и гадости, от всего того, что в своей совокупности заставляет меня радоваться тому, что в иные минуты заставляет печально сжиматься сердце — тому, что я не отец, что у меня нет детей, которым предстояло бы это пугающее меня будущее (8, 89), «судьба, серьёзный взгляд на супружеские отношения, ранее знакомство с жизнью, вечный труд, не оставлявший досуга, — создало то, что я лично одинок. Поэтому меня ничто и не удерживает в жизни…"(8, 131). И наконец письмо 1903 г.: «…Мне 60 лет, я одинок, и у меня бывают скорбные минуты реального ощущения этого одиночества, но тем не менее я часто благословляю судьбу, что у меня нет детей…» (8, 201).

В мемуарах А. Ф. есть два загадочных места о его личной жизни, смысла которых я понять не могу. А. Ф. везде пишет ясно, однако именно здесь напустил тумана:

(а) «В 1879 году меня постигло жестокое семейное несчастье, поразившее во мне одновременно и невольное родственное самолюбие, и чувство русского гражданина, и строгое миросозерцание судьи. Оно обрушилось на меня в момент тяжёлой болезни, последовавшей за смертью моего отца, и вызвало временный паралич языка и верхней части тела; заставило меня пережить трагическую необходимость указать любимому и близкому человеку пережить безусловную нравственную его обязанность сломать всю свою жизнь и тяжёлыми материальными испытаниями искупить свою вину перед обществом. Конечно, чаша всего, что полагается в таких случаях, была испита мною до дна» (2, 212). Это о чём и о ком?

(б) В июле 1906 году после роспуска Думы А. Ф. получил приглашение от Столыпина занять пост министра юстиции, о чем сразу пошли слухи. А. Ф. берёт паузу подумать, хотя для него ясно, что он от этого предложения откажется. Излишнее внимание к его персоне страшно его нервирует. Он пишет: «Среди этого жестокого любопытства и любознательного равнодушия, среди глупых бабьих советов и многозначительных напутствий добровольцев из мужчин, как ободряющий оазис пролились в мою душу незаметные слёзы доброго существа вместе со словами нежного участия и тревоги. Я не забуду их и впишу на одну из лучших страниц моей душевной жизни» (2, 368). Снова не понятно: кто это? В советском собрании сочинений никаких примечаний к этим местам нет.

12. А. Ф. и Санкт-Петербург

А. Ф. прожил в Санкт-Петербурге непрерывно 57 лет с 1870 года (5, 168) по 1927. Сейчас в этом городе по адресу ул. Маяковского, 3 висит мемориальная доска. Однако
А. Ф. этот город на дух не выносил. В своих письмах он неоднократно цитирует не называемого им немецкого путешественника, который охарактеризовал Санкт-Петербург как город, в котором «улицы постоянно мокры, а сердца людей сухи» (8, 42), (8, 155) (8, 180−181). Питерскую погоду А. Ф. называет «уныло-серою» (8, 45), весну «гнусной» (8, 257), лето «выражаясь словами Гейне» называет «выкрашенной в зелёную краску зиму» (1, 311, 8, 81), обстановку — «болотно-серой» (8, 266), и даже в одном из кассационных заключений в Сенате характеризует Санкт-Петербург как город, в котором «дурной климат, отсутствие света и тепла» (Судебные речи, 890). Ну и прочие характеристики в том же духе: «обширный дом умалишённых» (8, 225), «гнусное чухонское болото» (8, 76), «громадный дом сумасшедших» (8, 91). 

Вот ещё типичный пассаж: «Я с тяжёлым чувством помышляю о возвращении в Петербург, в среду грубого человеконенавистничества, которое всё сильнее и сильнее заливает маленькие островки человеческого достоинства» (8, 152); «Петербург, покрывшийся первой порошей, принял меня в свои лживые, холодные объятья» (1, 448). Из письма Л. Н. Толстому 1894 года: «…Очень бы хотел поскорее свидеться с вами и дезинфицировать душу от ядовитых и гнилых испарений Петербурга» (8, 124).

А. Ф. хочет принять назначение старшим прокурором в Одессу, Киев или даже Казань, настолько ему «опротивел … Петербург» (8, 64). В письме А. М. Горькому от 11.02.1900 г. он пишет: «Я мечтаю года через полтора сложить с себя служебные вериги, имеющие свойство врезываться не только в тело, но и в душу, носящую их, — и тогда, вероятно, поселюсь в Москве» (8, 159). Увы, этой мечте сбыться было не суждено. А. Ф. умер в 1927 г. Ленинграде, где и похоронен на Волковом кладбище.

13. Заключение

Чтение собрания сочинений А. Ф. — отличный способ испортить себе настроение. Современный адвокат долго имея дело с современным российским судом и прокуратурой постепенно привыкает к ним и думает, что так и должно быть, что по-другому невозможно. А. Ф. это представление разбивает в пух и прах: и должно быть по-другому и возможно. После чтения А. Ф. отлично видна чудовищная нравственная и интеллектуальная деградация современных российских правоохранительных органов. Беда, однако, в том, что для того, чтобы стать юристом культурным и умным читать А. Ф. придётся обязательно. А затем мучаться от прочитанного всю оставшуюся жизнь. Вы уверены, что вам это надо?